Корнями она связана с другим гиган том, своим великим дедом, Владимиром Михайловичем Бехтеревым, портрет которого, по собственному призна нию, «не смела» повесить у себя в кабинете в течение многих лет до того момента, как ее избрали в Академию наук. «Црежде всего потому, чтобы не сказали, что иг раю на этом имени. Если мне удавалось что-то сделать прилично/ну, скажем, вовремя защитить кандидатскую диссертацию (не Бог весть что!), я слышала, как люди го ворили, что этонаписал дедушка. А если я что-то делала не так, говорили: «Как это можно?! Что сказал бы...» То есть я все время была как будто бы под прицелом»'

__________________________________________________________

Несмотря на то, что старший Бехтерев был миллионером, Петр Владимирович сам содержал семью, поскольку был признанным талантливым конструктором и занимался разработкой самого современного в то время оружия — самонаводящихся торпед. Наталья Петровна вспоминала, как он приходил домой, доставал из кармана ворох бумажек и говорил: «Ну, что мы будем покупать?» Они жили по меркам военного коммунизма в роскошных условиях: отдельная трехкомнатная квартира на Греческом проспекте, прекрасно обставленная, картины, столовое серебро, очень красивые сервизы, в прихожей на постаменте — статуя Фрины (кстати, постамент оставался в той квартире, уже давно применявшей хозяев, до 90-х годов). Одна бездетная родственница собирала для маленькой Наташи приданое, у нее был сундучок, в котором хранились золотые украшения, переложенные салфетками. Эти детали необходимо знать для того, чтобы понять и попытаться представить, насколько резкой, драматичной была последующая перемерена в жизни детей, и что из впитанного ими в этой «прошлой жизни» ничего не стерлось из памяти, образовав некую «матрицу», и помогло формиро ванию личности в дальнейшем.

У детей была бонна, немка, которая выучила их так, что немецкий стал для старших вторым родным языком, абсолютно-бытовым, сохранившимся на всю жизнь. На талья Петровна и в восьмидесятилетием возрасте читала наизусть Шиллера, одного из любимых своих поэтов. Она вспоминала, что когда бонна пыталась говорить по-русски, Зинаида Васильевна ее останавливала, чтобы дети не перенимали ошибок.

Зинаида Васильевна очень внимательно относилась к здоровью детей, питанию, режиму Дня, и они практически не болели. Опять-таки из-за медицинских соображений детей стригли наголо, и, возможно, поэтому у Натальи Петровны всю жизнь были очень красивые волосы. Но главное — старшие успели получить великолепное арис тократическое воспитание, которое, конечно, включало не только бытовые навыки (умение обращаться со столовыми приборами, атрибутами одежды и т.д.) и знания, полученные при домашнем воспитании, но и манеры, навсегда укоренившиеся в чертах характера. У Бехтеревой это всегда спокойный тон в разговоре и неизменная выдержка, в любых самых сложных ситуациях. Не говоря уже о походке, стиле одежды и вообще — стиле. Всю жизнь до самого последнего дня Наталья Петровна не позволяла себе выйти к завтраку в домашнем халате, даже если была одна; в ее доме были очень жесткие стулья, в том числе и в кабинете, которые не давали возможности развалиться, откинуться—сидеть на них можно было только с прямой спиной.

Удивительно, но Наташа поначалу не отличалась выдающимися успехами в школе, ее жизнь была ровной, размеренной и счастливой, и так продолжалось 13 лет.

__________________________________________________________

Для решения новых задач необходимо было новое оборудование, и прежде всего ЭВМ. Из-за того, что стереотаксические расчеты — определение точек ввода электродов (шести пучков, скрученных каждый из шести электродов) — производились поначалу на логарифмической линейке, операции занимали очень много времени, с утра и до позднего вечера. Расчеты надо было несколько раз перепроверять, ведь ошибка могла стоить пациенту жизни.

Бехтерева отправилась прямо к Акселю Ивановичу Бергу — тогда председателю научного совета по комп лексной проблеме «Кибернетика» при Президиуме АН СССР — и «выбила» у него самую современную в то время машину «Минск 1». Лучшее, что тогда можно было найти, но хлопот с ней хватало. Очевидцы вспоминают: «Машина часто выходила из строя: то лампа перегорит, то контакт окислится. Скорость ее вычислений “поражала” воображение — аж 2000 операций в секунду! И вообще картина была впечатляющая: посередине комнаты стоит ревущий и гудящий огромный монстр а вокруг него пляшут несколько инженеров и техников в одних трусах, непрерывно его ремонтируя. Машина потребляла киловатты и исправно превращала их в тепло, и в помещении было очень жарко. Но свою задач) проведения операционных расчетов она впервые в мире выполняла».

В течение жизни Бехтеревой удастся получить, достать, «выбить» еще много уникальных приборов и до рогой техники — практически все самое современное, чем располагали мировые лаборатории, появлялось и у нее. Многие считали, что это благодаря особому отношению к ней со стороны власти, заслугам, постам — позже все это, возможно, сыграло определенную роль. Но главным было отсутствие, вернее, непризнание, барьеров и ограничений. Ведь многие просто даже не пытались действовать, просить о чем-то, заранее признавая, что выполнить их просьбу нереально, а потому она обречена на провал. У НП никогда не возникало таких мыслей. И еще было потрясающее умение увлечь научной идеей человека, принимающего решения.

__________________________________________________________

В конце 90-х годов Н.П. Бехтерева обращает ся к исследованию механизма детектора ошибок уже на совершенно новом витке — ей интересна его роль в процессе творчества. Внимательно изучает мировую научную литературу, чтобы ничего не «переоткрыть»: это всегда было для нее крайне важно — заниматься только совершенно новыми, прорывными вещами, а не «обгладывать косточку» (выражение академика Алек сандра Сергеевича Спирина, крупнейшего российско го биолога, в прошлом — директора Института белка в Пущино). К своему огромному удивлению, она обнару живает, что детектор ошибок «переоткрыли» другие — M. Falkenstein (1991)6 и W. Gehring (1993), используя новую технику ЭЭГ. Они описали появление в элект роэнцефалограмме волны, которую назвали «негатив ность, связанная с ошибкой» («error related negativity»), а механизм обозначили тем же, что и Н.П. Бехтерева, термином — «детектор ошибок». Примечательно (это, пожалуй, принципиальный момент в данной истории), что перед публикацией они консультировались с НП и с ее учениками об их опыте исследования детектора оши бок, но в собственных статьях на работы ленинградских ученых так и не сослались. Это было даже не воровс тво, а открытый грабеж.

[...]

Итак, одни действительно ничего не знали, дру гие знали, но сочли возможным не ссылаться на рабо ты российских ученых, а некоторые даже запрашивали у Бехтеревой оттиски ее прежних публикаций (ведь от куда-то надо было взять достойную оценку зарегистри рованной реакции и обосновать ее значение!). И здесь у нее возник законный вопрос: возможно ли вообще защитить свой приоритет? Существует ли какая-то вы сшая инстанция, в которую можно обратиться в спор ных случаях, скажем, аналог суда? Да, Международный комитет по научной издательской этике рассматривает подобные ситуации, но его возможности ограничены. Она изучает материалы этой организации и выясняет, что в 2001 году комитету удалось разобраться всего |в 29 запросах, а их, оказывается, десятки тысяч. Начиная с 80-90-х годов прошлого века в науке в каком-то смысле теряется некий «кодекс чести», и это проис ходит далеко не только по отношению к российским ученым. В США, где в каждой области формируются влиятельные группы, которые контролируют журна лы, рецензентов, ученый, если он хочет, чтобы на его работу сослались, должен произвести определенные действия, поскольку все чаще происходят прямые за имствования, кражи результатов. Об этом, в частности, пишет Джон Хорган, с 1986 по 1997 год — ведущий обозреватель одного из самых престижных в мире на учных периодических изданий Scientific American. Он был вынужден покинуть свой пост после публикации его книги «Конец науки»11.

Но НП, уже взявшись за дело — «возвращение де тектора ошибок», не останавливается. Она пересылает свою переписку с зарубежными исследователями в жур налы, где были опубликованы основные работы, и от издателя одного из них, Psychological Science, получает следующий ответ: «Я не могу выяснять, знали ли авторы статей, публикуемых в нашем журнале, о существовании какой-либо работы, и если да, то почему они решили на нее не ссылаться». Действительно, любой исследователь вправе цитировать, кого хочет. Однако западные ученые, и прежде всего американские, все-таки были защищены в большей степени, поскольку являются частью сообщес тва, которое диктует правила в мировой науке. А с «этими русскими» (those Russians) можно и насчитаться. Однако Бехтерева совершенно спокойно и методично действует дальше, принимая «отрицательный результат» за резуль тат — ведь «вопрос поднят», от него уже так просто не отмахнуться, некоторые авторы публикаций (с кем она была знакома лично) тоже в курсе происходящего. Однако в данной ситуации НП понимает и свою ошибку — она ведь не подчинялась правилам, действовавшим в миро вой науке, не «глодала косточку». Возможно, если бы она посвятила свою жизнь изучению одного лишь «детектора ошибок», то опубликовала бы на эту тему в десять раз больше работ и победила бы «количеством».

«Прекрасный финский ученый Ристо Наатаненн несколько позднее нас, в 1979 году, обнаружил одно из проявлений “детектора ошибок ”, которое известно те перь под термином “негативность рассогласования”. Это сигнал на электроэнцефалограмме, который возни кает, когда вы сталкиваетесь с чем-то неожиданным в окружающей слуховой среде. С того момента разра ботка этой темы стала основной задачей его лабора тории, и Ристо сильно преуспел (и безусловно заслужил это!). Мы же интересовались работой всего мозга, и “детектор ошибок ” стал одной из многих находок на этом пути».

...После окончания заседания она отправилась на пляж и наконец смогла осуществить свою мечту послед них нескольких лет, которая казалась уже нереальной, — поплавать в море. Плавала долго (она любила плавать, раньше могла делать это часами), а когда, наконец, выбралась на берег, сказала: «Ради этого стоило ехать».

***

Надо сказать, НП в итоге добилась результата — ее работы по детектору ошибок начали цитировать. А исследования по этой теме в Институте мозга челове ка РАН продолжаются и подтверждают «жизненность» этого феномена.

От Трейси Рид – дочери Кэрола и Пемпи – я услышала, что Микеланджело Антониони проводит в одной из студий в окрестностях Лондона пробы к фильму «Фотоувеличение». Там была большая черная стена. Мне дали кусок мела и попросили написать свое имя. Через каждые три буквы меня поворачивали в профиль, чтобы убедиться в моей фотогеничности. Происходило это так. Я написала: J, A, N – профиль; E, B, I – профиль. Вошел какой‑то итальянец и сказал: «Крупнее! Напишите свое имя как можно более крупно!» Я начала сначала: J, A, N – профиль; E, B, I – профиль. «Это так вы хотите получить роль? – спросил итальянец. – Вы считаете себя такой великой, что пишете свое имя такими огромными буквами?» От смущения я не нашлась с ответом, хотя должна была ему сказать: «Вы же сами меня об этом попросили! Или меня пробуют на роль политической активистки? Типа Ban the Bomb![1]?» Итальянский синьор гнул свое: «Вы что, рассчитываете таким образом обольстить режиссера?» Тут я не выдержала и расплакалась. Тогда ко мне подошел другой синьор, очень элегантный, с приятными манерами, и сказал: «Это все, что я хотел видеть». Это был Антониони. Он дал мне несколько страниц сценария, велел ехать домой и хорошенько подумать, потому что сниматься предстояло совершенно обнаженной. На размышления он дал мне несколько дней. Дома я обо всем рассказала Джону Барри, и он сказал, что у меня ни за что не хватит на это духу, потому что я всегда выключаю свет, когда раздеваюсь. Впрочем, он добавил, что Антониони – великий режиссер, о чем я понятия не имела, и что если уж сниматься голой, так только у него, потому что игра стоит свеч. Но я все равно не осмелюсь. Я осмелилась.

Я провела несколько незабываемых дней с Джиллиан Хиллс. Во всем «веселящемся Лондоне» Антониони не смог найти для нас костюмы и сам нарисовал эскизы наших платьев и туфель, он же был архитектором. Ее одели в розовые, а меня – в зеленые колготки; меня перекрасили в блондинку, а ее – в брюнетку. Для нас съемки начались в небольшом домике. Мы снимались с Дэвидом Хеммингсом, который вел себя как ангел. Когда я пыталась спрятаться от камер, которых насчитывалось по меньшей мере три, он сказал мне: «Скорее уж вам следовало бы прятаться от меня». Уличные мальчишки забирались на фонари, чтобы подсмотреть, что происходит на площадке, где как раз снимали сцену с документами. Антониони проявил себя настоящим перфекционистом. Помню, как он накричал на гримершу, у которой не оказалось под рукой пульверизатора, чтобы изобразить пот. Она думала, что просто нанесет капли влаги на лицо Дэвида рукой, но Антониони моментально это заметил. Он страшно злился, если кто‑нибудь хоть на сантиметр передвигал предметы мебели, которые он расставил в точном соответствии со своим замыслом; а он тщательно обдумывал абсолютно все, ничего не оставляя на волю случая. На самом деле в «Фотоувеличении» мы с Джиллиан Хиллс служим своего рода отвлекающим маневром, средством подчеркнуть, как растет напряжение Дэвида Хеммингса, пока он проявляет свои фотоснимки. Я помню один план из фильма, который преследует меня всю жизнь: я в сумерках иду через парк, поднимаю глаза к кронам деревьев – картинка практически черно‑белая – и слушаю вой ветра в листве; затем мой взгляд скользит вниз по древесному стволу, и я с ужасом понимаю, что сейчас он наткнется на фигуру Ванессы Редгрейв, склоненную над мертвым телом.

Джон Барри обрадовал меня, когда рассказал, что в Нью‑Йорке очередь перед кинотеатром, где шел фильм, тянулась вокруг всей площади Таймс‑сквер, а киномеханики вырезали из ленты кадры, запечатлевшие нас с Джиллиан в обнаженном виде. Если я не ошибаюсь, это был первый случай, когда в кино целиком показали обнаженное тело. Газеты подняли страшный скандал. Ко мне прилепилась кличка «Джейн Фотоувеличение Биркин». Она не отлипала от меня до того момента, когда я превратилась в «Джейн Я‑тебя‑люблю Биркин». В 1967 году, когда фильм показали на Каннском фестивале и он получил Золотую пальмовую ветвь, я была беременна Кейт и уже ходила с необъятным животом. Заранее напуганная шумихой, я отправила мать посмотреть «Фотоувеличение» в кинотеатре на Кингс‑Роуд, но она, как всегда, оказалась на высоте: «Это прелестно! Вы там как две девочки в городском бассейне!» Я испытала огромное облегчение. Никто меня не узнал. Фильм не принес мне никакой славы, никто не засыпал меня предложениями новых ролей, зато несколько месяцев спустя у меня появилась Кейт.

[1] «Долой бомбу!» (англ.) – лозунг сторонников Кампании за ядерное разоружение. – Прим. пер.

______________________________________________

Она сшила мне это платье потому, что я была подружкой невесты на свадьбе моего дяди Майкла, а также потому, что меня должны были представить королеве во время ее визита на кружевную фабрику моего деда в Ноттингеме. Герцог Эдинбургский наклонился ко мне и спросил: «Did you grow the flowers yourself?»[1] Подозреваю, что он задавал этот вопрос всем девочкам, которые преподносили ему цветы. После съемок в фильмах по книгам Агаты Кристи всю нашу съемочную группу также представили королеве Елизавете, и я помню, как актриса, игравшая одну из героинь, Лоис Чайлз, запаниковала, потому что не знала, что надо было явиться на прием в длинных перчатках. Тогда я быстро сняла левую перчатку и вывернула ее наизнанку. У меня осталась только одна перчатка, но вторую руку я держала за спиной, так что ее никто не видел, зато Лоис смогла пожать руку королеве. Еще раз я видела ее на ужине в Елисейском дворце, где она выступила с невероятно смешной речью. Не помню точно, но, возможно, именно в тот раз я оказалась рядом с леди Дианой, у которой была обворожительная манера краснеть… Я сказала ей, что ей надо перебираться жить в Париж, чтобы пресса оставила ее в покое…

[1] Вы сами вырастили эти цветы? (англ.)

Утром приехали в Сен‑Тропе. В поезде я почти не спала. Серж тоже чувствует себя паршиво. Потрясающе красивое небо. Сейчас лежу в постели: я час провела на солнце, и у меня страшно обгорело лицо. Из Сен‑Рафаэля в Сен‑Тропе мы доехали на машине в довольно приятной компании. Вышли на Пляж‑де‑Таити, где обнаружили, что все закрыто. Персонал работал, но никто ничего не слышал о том, что для нас забронирован номер. Похожий на зомби портье крайне нелюбезно сообщил нам, что хозяин отеля на весь день уехал в Марсель, а хозяйка принимает ванну! Вне себя от злости, мы покатили в отель «Библос». Сколько воспоминаний! Девушка за стойкой регистрации сумела даже назвать номер нашей любимой комнаты, в которой мы жили шесть лет назад. И вот мы снова здесь!

Я позвонила домой, узнать, как у них дела. Бедняжка Шарлотта! У нее кашель, насморк и высокая температура. Это я ее заразила. Я позвонила врачу. Умоляла ее зайти осмотреть Шарлотту. Она отказалась, и тогда я попросила ее принять Шарлотту у себя в кабинете. С тех пор я звонила домой еще два раза. Вроде бы дело пошло на поправку. Кейт поинтересовалась, как поживает Серж, и сказала, что целует его. Я впервые услышала от нее подобные слова и очень обрадовалась.

Здесь Клод Франсуа – кошмарный лощеный певец, вечный подросток 35 лет, который лезет во все дырки и, к несчастью, безумно популярен. Я познакомилась с ним на шоу «Таратата», и он, как ни странно, вел себя со мной чрезвычайно любезно, даже назвал меня «своей чашкой чая». Поэтому мы с Сержем решили, что его надо пригласить на мою программу. Он в принципе согласился, но при одном условии: ты – мне, я – тебе: «Пусть Джейн сделает что‑нибудь для моего нового журнала Absolu. Я задумал его как образец “секси”. С фотографиями Ги Бурдена это будет класс!» Я ответила «Ладно» и дала интервью одной бывшей подружке Сержа, против которой у меня было определенное предубеждение, потому что как‑то раз он ударил ее по лицу, а потом вступил в связь с ее сестрой! Но она оказалась очень милой, и наше интервью затянулось. Два часа chit‑chat[1] на всякие личные темы: о моих подростковых комплексах, о моем взгляде на мир и так далее. С девушкой вместе пришла ее довольно мужеподобная подруга, которая попросила разрешения меня сфотографировать для иллюстрации статьи. Я не возражала, но сразу предупредила: никаких снимков «секси». Но могу сняться, например, в мужском костюме со строгим галстуком – так сказать, для контраста. Они вроде бы согласились, и мы простились. А неделю спустя мне звонит секретарь Клода Франсуа. «Нет, я не буду фотографироваться обнаженной», – сразу отрезала я. «Здесь какая‑то ошибка, – принялась втолковывать мне девушка. – Клод сказал, что с вами обо всем договорились. “Джейн не против” – это его слова…»

Если он читал мое интервью, сказала я, он все поймет. Я терпеть не могу голых фотографий, потому что нахожу их скучными. И нисколько не сексуальными. Я снимаюсь в духе «секси», но никогда – полностью обнаженной. Например, в джинсах и плаще – и это совсем другое дело.

Он сказал, что его журнал против извращений.

А я сказала, что я – за.

Он сказал, что это его не удивляет. Пришлось мне объяснить, что я и в самом деле снималась обнаженной, но в таких позах, что ничего не было видно. Если он откроет последний номер Elle, то обнаружит мою фотографию, на которой я действительно без одежды, но сижу на корточках, так что ничего не видно, и это производит впечатление чистоты.

На что я ответила, что фотография была сделана специально для Elle и напечатана на развороте в рубрике «Кино», что фотохудожник сделал акцент на моем колене, руке, ноге и глазу, – нечто подобное печатает Vogue в разделе «Красота». И что я не знаю ни одной актрисы, которая до меня снималась бы в таком виде.

– Значит, ты хочешь, чтобы я «зашла за грань»? – уточнила я. – Надеюсь, ты не имеешь в виду необходимость выставлять напоказ лобок?

– Ты обманываешь своих зрителей, – сказал он.

Я чуть в обморок не грохнулась. И сказала ему, что ни одна актриса не раздвигает ноги ради фотографии в журнале. Зато в Америке, возразил он, это делают, просто мы во Франции отстаем года на три‑четыре, а его журнал не зря называется Absolu, потому что он стремится к абсолюту во всем, и прочее бла‑бла‑бла. Он упомянул интервью какого‑то депутата Национального собрания, и какого‑то психиатра, и мое собственное. Кому еще ты такое предложишь, поинтересовалась я и добавила, что модели могут сколько угодно выставлять себя напоказ, но я не сделаю этого никогда, даже ради Ги Бурдена, к которому, кстати, прекрасно отношусь. Но маньяк по прозвищу Клокло не желал сдаваться: «Ты все же приходи на фотосессию, а там посмотрим. Может быть, между вами с Бурденом возникнет взаимопонимание».

Я еще раз сказала, что готова сниматься в духе «секси», но при жестком условии: никакой полной наготы. Он пообещал, что даст мне самой выбрать фотографии и отбраковать те, что мне не понравятся.

– Я приду с Сержем. Так мне будет удобнее.

– Пожалуйста! Может быть, он убедит тебя зайти за грань.

Мы мгновенно перешли с «ты» на «вы», и он закончил разговор, бросив: «Пока». Он был страшно раздосадован. Этот тип – настоящий псих. Разумеется. Я не стану включать его в свою программу. Серж позвонил Карпантье и попросил связаться с ним, чтобы предупредить о нашем решении. Пусть знает, что нам на него наплевать. Шантажировать меня моей ***! Мы вне себя от изумления.

[1] Дружеская болтовня (англ.).

Биркин Д., Дневник обезьянки - Издательство «Синдбад»; Москва; 2020, стр.152-153

Я ночью дежурила. На какой‑то станции от военного коменданта за мной пришел солдат. В эшелоне эвакуированных женщина рожает. Ужас. Никогда родов не видела. И в учебнике не очень читала. РОККовские курсы! Акушерство для медсестер запаса! Говорят, надо знать, откуда дети родятся. Остальное ни к чему. Бикс, йод, перчатки, косынки. Все вроде как стерильно. Но что ж дальше? Я знаю только, что надо будет перевязать пуповину. Даже как она выглядит, знаю только по картинке. И то забыла.

Вскарабкалась в теплушку. Полутемно. Дымно. Много баб и детей. Холодно и душно одновременно. Запах – грязный, голодный, немытый. Филолог скажет, что это не эпитеты для запаха. Эпитеты! Женщина раскинулась на нижних нарах. В первый момент показалось – бесстыдно. Но прошло. Лицо увидела не сразу. В глубине под верхними нарами совсем темно. Потом уже разглядела мокрые темные волосы. Красное, мокрое лицо с темными разводами. Закричит, а как отпустит ее, она руками лицо обтирает, и с них черные угольные полосы на него переходят. Руки, лицо – все ужасно. До пояса она ватником прикрыта и на ступнях что‑то набросано. А разведенные колени и низ живота открыты. И из промежности, какой‑то неестественно надутой, что‑то темное выдвигается. Только, когда младенец родился, я поняла, что это была головка. Наверно, всего одна или две потуги были при мне. И это страшное, безрадостно красное, скользкое вывалилось‑выползло на что‑то серое, что было подстелено под женщину. И кулачки вверх… кричит… кричит. Я настолько непросвещена и неграмотна, что крика боюсь, а не радуюсь ему. Но сзади кто‑то из баб радостно сказал: «Ох, хорошо кричит. Гро‑о‑мко!» Я разглядела пуповину. Руки уже в перчатках, взяла бинт и стала завязывать ее сантиметрах в десяти от ребеночка, чтобы не задавить. Кто‑то сказал: «Ты ниже бери, ниже». Я подвинула на половину расстояния. Завязала. Чувствую: она пульсирует. Тут интуиция подсказала: надо туго, как жгут. А бинт не развязывается. Я взяла еще кусочек. Затянула по‑настоящему. Взяла ножницы. Посмотрела вокруг. Все молчат. Вздохнула и отрезала. Она еще у меня – пуповина – как‑то выскальзывала из ножниц. Но потом вроде как хрустнула. Похоже на тонкий куриный хрящик. И тут на меня и вокруг хлынула кровь. Я даже отпрянула. Но что надо завязать второй конец, идущий в женщину, не вспомнила. А кровь хлещет. «Как остановить такое кровотечение!» – судорожно бьется во мне вопрос. А кто‑то из женщин, толпящихся по бокам, взял и подставил тазик.

Может, так надо! А рожавшая все спрашивает – «кто?», «кто?», «ну, кто там?» Я не понимаю вопроса. Наконец, кто‑то сказал: «Да девонька, девонька». Тогда роженица у меня спрашивает: «Тебя как зовут?» – «Люся». – «Ну, хорошо. Людмилочка будет». Я посмотрела ей в лицо второй раз. Милое, красивое, а что грязное, так как‑то даже прелестно. Какая‑то женщина сказала: «Пусти‑ко, я оботру невесту да заверну, а то она от холода окочурится. И завязывай конец‑то, завязывай». Я быстро из бикса стала прямо руками доставать салфетки и ватные шарики. Тут стал рожаться послед. Хорошо, что родился быстро, потому что я думала, что это второй ребеночек. Ребенка мгновенно завернули и сунули к маме. И она заворковала таким тихим, интеллигентным голосом, что я поразилась: «Люсенька моя, Люсенька». Как мама, когда я болела. В это время солдат, который привел меня, отодвинул дверь:

«Сестричка, кончай, что ли. Твоему составу уже жезл понесли». Я повернулась на его окрик, потом опять к женщине с ребенком. И та, что заворачивала ребенка, сказала: «Осенюточки – это плохо, они почти и не живут. А твоя весенняя. Весенние – самые жизненные». А новая мама сказала: «Спасибо, спасибо тебе, Люся».

Я спрыгнула на жесткую мерзлую землю. Почти напротив был наш штабной вагон. Влезла, замкнула дверь. В тамбуре тепло. Наши девочки не экономили уголь, ворованный из проходящих товарняков.

Почти сразу поезд двинулся и пошел. Медленно, потом быстрей, стали проходить за окнами темные вагоны. «Спасибо тебе, Люся». Господи, как давно никто не называл меня Люсей. Выйдя из детства, я оставила там и детское имя. Теперь я Елена, Лена. И почему там, в теплушке у меня вырвалось детское‑домашнее «Люся»?

_______________________________________________

Кроме меня, в этом кругу профессиональных машинисток было мало. А к 1983 году вообще почти никого не осталось. Когда Юрий Андропов пришел[1], было принято решение покончить с диссидентством окончательно. Уже сидели с политическими сроками почти все активные и известные властям люди, очень многие были вынуждены эмигрировать.

На Чкалова я ничего не печатала до воспоминаний Андрея Дмитриевича, которые он писал в Горьком. Когда Елену Георгиевну ещё оттуда выпускали, она привозила куски этих воспоминаний. Не помню точно – сколько, но я напечатала довольно большой кусок воспоминаний.

Технику печати я сейчас уже не помню – какие закладки я делала… Закладки надо было делать постоянно, бумага‑то была, кажется, довольно тонкая. Печатала я быстро, но весь процесс получался трудоемким. Смолоду я пробивала 15 экземпляров папиросной бумаги. Удар у меня был чудовищный – но и руки теперь плохо работают. Все копирки нужно было уничтожать – чтобы ничего не оставалось.

Когда он появился, я обалдела – этого было невозможно ожидать. Он пришел по какому‑то совсем незначительному делу, грубо говоря, какую‑то шмотку взять, и довольно быстро ушел. Мне это очень не понравилось. Он видел, что я сижу и печатаю. Я сказала об этом Елене Георгиевне, но она ответила, чтобы я не брала в голову.

Следили за нами всё время очень пристально. Спустя день, когда я опять пришла на Чкалова, а вечером пошла к друзьям, которые жили в районе Кадашевской набережной, я заметила, что за мной ходят. Но когда между тобой и ними расстояние становилось всего в один шаг, не больше – так, чтобы схватить тебя за плечо, – это было уже сильно неприятно.

Я попыталась от них отмотаться. Дворы тогда не были перегорожены, как сейчас, «новыми русскими» заборами, проходных дворов было очень много. У нас эта техника была отработана просто замечательно – мы умели уходить проходными дворами, я с детства это умела делать, когда мы просто играли.

* * *

В моей квартире тогда жил мой двоюродный брат. Он был офицером‑танкистом, учился здесь в академии. Был адвокат, Елена Анисимовна Резникова, которая предъявляла суду письма, которые приходили мне домой, квитанции за коммунальные услуги; было двадцать свидетелей защиты меня, но судья по фамилии Иудин постановил, что я в квартире не живу и в ней не нуждаюсь.

Непонятно, почему меня не посадили в 80‑х. Всю жизнь меня преследует подозрение. У моего отца был родной младший брат, Георгий Максимович. Он был разведчиком, работал за границей. Моего отца он очень любил и почитал; отец от рождения был сугубо православный, церковный, верующий человек. Он всегда осуждал Егора, как он называл брата, чистил ему мозги: «Егор, ты не по правде живешь».

Я только год отсидела по «процессу четырех», хотя мне три обещали твердо… Дядя Жора, как я его звала, нам помогал всегда. Когда папа умер, он приезжал ремонт делать в квартире… Со слов мамы я знаю, что он с Андроповым вместе был в Венгрии. Мама как‑то обмолвилась, что дядя Жора вроде бы за меня просил. Но этого я никогда не узнаю.

[1] Ю.В. Андропов был избран Генеральным секретарем ЦК КПСС после смерти Л.И. Брежнева 10 ноября 1982 г.